Блог на адвокат

Как пользоваться адвокатом. Почти инструкция

Поделиться:

Каждый год меня кто-нибудь спрашивает что-то вроде: ну, зачем мне адвокат? Или: зачем вообще нужны эти адвокаты — я и сам могу. Или даже слышу суждение вроде «адвокаты — те же юристы, только денег берут больше». И каждый раз терпеливо отвечаю… Вот и сейчас.

Адвокат, вообще-то, довольно простая и ясная профессия: профессиональный советник по правовым вопросам. Ну, что тут непонятного: договор составить — это юрист на работе есть, а вот совет дать, профессиональный — это, типа, адвокат. Всё так, но не совсем.

Во-первых, считается, и не зря считается, что адвокат — это специалист в судебной процедуре. То есть, основа профессии адвоката — защита и представительство граждан и организаций в суде. С 2023 года только адвокаты смогут представлять граждан в судах. Сегодня в гражданский процесс может прийти любой «представитель», даже без высшего образования, но уже в ближайшие годы тут произойдут значительные изменения.

И слава богу! Вы же не хотите, чтобы вас лечил человек, прочитавший вчера «всё-всё» про вашу болезнь в Википедии? Ну, а в суде почему нужен менее профессиональный человек? Потому, что «не смертельно»? Это как посмотреть…

Во-вторых, адвокат, даже имеющий определённую специализацию, тем не менее, должен знать основы законодательства в любой сфере человеческой жизни. Например, моя специализация — семья и дети, но это не значит, что я не отвечу вам на большинство вопросов про наследство или про последствия ДТП. Этим и удобен. Вопрос можно задать любой — и получить как минимум 80% ответа. Или, при оказании юридической помощи по одному делу, понять, «чего, в принципе, ждать» по другому.

В-третьих, адвокат, и только он, может быть защитником по уголовному делу. Да, есть такой институт «общественных защитников», на мой взгляд, скорее кивок в прошлое, во времена «широкого обсуждения в трудовых и партийных коллективах». Сегодня защита по уголовному делу почти никогда не включает в себя «взять на поруки» или прочие общественно-полезные вещи. Бывают, разумеется, исключения, но если по вашему делу что-то не в порядке, нужно звать не журналиста, а всё-таки специалиста, адвоката. Журналист, может быть, пригодиться, но защищать в суде и на следствии всё же должен человек, который понимает, что происходит, а не просто «честный, добрый и хороший парень».

В-четвёртых, и, пожалуй, в-главных, адвокат, простите за тавтологию, обладает статусом адвоката. А это значит: определённая независимость, адвокатская тайна и адвокатская этика. Добавим сюда ещё и адвокатское сообщество, которое за этими тремя «китами» присматривает.

Адвоката нельзя просто так привлечь к ответственности, в том числе уголовной, у адвоката нельзя просто так провести обыск, адвокат имеет за спиной сильный и надёжный (во всяком случае, сужу по адвокатской палате Москвы) тыл в виде адвокатской палаты. Всего этого «просто юрист» лишён, и всё это позволяет говорить о существенно большей независимости адвоката как от следствия, так и от судей и от прочих органов.

Адвокат обязан хранить адвокатскую тайну. Причём в этом ему существенно помогает закон: например, материалы адвокатского производства не подлежат досмотру, даже при обыске у адвоката нельзя заглядывать в досье доверителей. И это не просто декларация, а за этим следит специальный представитель адвокатской палаты, имеющий на это законные полномочия.

Адвокат никому и никогда (пока его не освободит от этой тайны доверитель) не может рассказать ничего про своего доверителя. Например, даже о факте обращения к нему конкретного человека. Разумеется, если ваш адвокат ходит в суд с вашей доверенностью — это уже не тайна. Но если вы просто решили переговорить с опытным специалистом — адвокат не ответит ни да, ни нет на вопрос, обращались ли вы к нему.

Это, кстати, довольно важная штука. Главное, что есть у адвоката — доверие. И это доверие обязательно подразумевает полную «герметичность» отношений. Например, звонит мне (спустя год, как мы работали с доверителем) его новый юрист, просит, чтобы мы передали копии имеющихся у нас документов по делу Е-ва. Документы у нас есть, архив цел и полностью сохранен, и доверителя Е-ва мы прекрасно помним. Но что отвечает секретарь? «Простите», — говорит, — «Если такой клиент к нам обращался, то ему стоит самому связаться с адвокатом и дать соответствующее распоряжение о передаче документов».

Таким образом, мы не подтвердили (но и не опровергли) даже сведения о том, что Е-в к нам обращался.

Е-в связался с адвокатом на следующий день, и попросил передать Ивану Николаевичу Ш-ву необходимые копии документов. И, несмотря на обиженный вид господина Ш-ва, мы у него ещё и паспорт попросили показать.

Во всех остальных случаях, адвокат ведёт себя не менее щепетильно. Например, в «Команде адвоката Жарова» есть специально разработанный стандарт конфиденциальности, не позволяющий никому из сотрудников называть даже фамилию доверителя при разговоре по телефону где-то вне офиса. «Доверитель» — самое удобное слово.

Третий важный «кит» — адвокатская этика. В принципе, Кодекс профессиональной этики адвоката — публичный документ, его стоит прочитать. Важно то, что адвокатское сообщество очень строго требует его соблюдения. Даже в мелочах. Например, участвующие в процессе в интересах противоборствующих сторон адвокаты, не должны беседовать с клиентом адвоката противоположной стороны без присутствия адвоката (или с его согласия). Это только звучит заумно, а вещь очень разумная: у человека есть профессиональный советник по правовым вопросам, оказывающий юридическую помощь, и не надо делать так, чтобы человек без этой помощи остался. Писать лично противной стороне, кстати, кодекс профессиональной этики не запрещает :).

Адвокат обязан вести себя с соответствующими адвокатской профессии достоинством и вежливостью. Даже в пылу судебных страстей, адвокат — самый рассудительный человек в зале судебных заседаний. Его дело — право, закон, честность, добросовестность и отстаивание интересов доверителя. А качество этой работы от уровня децибел не зависит.

Про гонорары адвокатов можно слагать песни. Мне за 18 лет судебной практики (десяток из которых в статусе адвоката) не довелось видеть клиента (ни у себя, ни у коллег) довольных суммой уплаченного гонорара. Это, конечно, особенности профессии: пока проблема остаётся, она кажется более значимой и «дорогой», а как только она проходит — ценность её падает до нуля. Оказанная услуга цены не имеет, увы.

Вообще, хороший адвокат, то есть тот, который знает, что делает, и знает глубоко, и в той сфере, в которой вам надо, стоит объективно недёшево. Невозможно предположить, что кто-то, чей час стоит 475 фунтов стерлингов в час (не самая большая ставка английского адвоката), и чья загрузка позволяет лишь 2 недели отпуска в году, станет работать, по какой-то причине, за 10 фунтов. Да, есть программы оказания юридической помощи бесплатно, и в некоторых из них принимают участие и очень дорогие адвокаты, но ни в одной из этих программ доверитель не может выбирать адвоката, а лишь воспользоваться тем, кому дело выпало. В «Команде адвоката Жарова» есть также программы pro-bono, и их объём в 2017 году, например, превысил 400 часов в год, но рассчитывать на оказание бесплатной юридической помощи именно у нас — невозможно: мы берём дела по рекомендации определённых благотворительных фондов и только определённой категории доверителей.

Большинство адвокатов работают по принципу «сумма денег за дело». Это значит, что, например, ваше дело в суде по возврату денег по расписке будет стоить, ну, например, 200000 рублей. Сколько бы ни было заседаний, и как бы не прятался ответчик. Разумеется, назначая сумму за всё дело, адвокат будет учитывать эти возможные задержки и осложнения. Если сможет. Но всё равно это будет определённая «лотерея» — или адвокату придётся работать больше, чем он планировал, или по факту получится, что потрачено меньше времени, чем это было бы выставлено в счёт, работай адвокат «по часам».

Адвокаты с большой загрузкой, как правило, предпочитают почасовую оплату. Причём, по некоторым категориям дел можно говорить о какой-то «максимальной» сумме (называется на жаргоне «кэп») за дело. Но вот «Команде адвоката Жарова» повезло в этом смысле не очень: когда идёт семейный спор, а тем более включающий в себя спор о детях — о границах говорить не приходится… Начинаем, например, с простого, развод, да взыскание алиментов. Тут ещё можно «угадать» продолжительность работы и сумму. Внезапно ответчик заявляет встречный иск: хочу определить место жительства детей со мной… И поехало. Сначала — дело в районный суд, потом начинаются бесконечные экспертизы. А следом «прилетает» ещё и исполнительное производство по алиментам, поскольку платить добровольно никто не собирался… Тут уже прогнозировать можно совершенно приблизительно (хотя по нашим правилам мы стараемся после каждого такого «вызова» всё же пересчитать возможный объём работы и обсудить его с доверителем). Поэтому финансовый результат можно описать только двумя словами: очень дорого. Увы. Развод, дети — действительно обходятся нам очень дорого.

Как же тут выбирать? Никто не знает. Самое главное, конечно, ответить на вопрос про доверие. Если доверия нет — никакой такой адвокат не нужен, ни дорогой, ни бесплатный. Адвоката вы должны понимать, его слова и объяснения должны быть совершенно понятны доверителю. Второе — отзывы тех, кому вы доверяете, особенно если они уже у этого адвоката были. Отзывы в интернете, увы, не всегда достоверны или, говоря проще, всегда недостоверны. Никто не будет писать искреннее «спасибо» адвокату, например, защитившему от уголовной статьи… Ещё в своём, узком кругу, да, может. А на публику — ни за что. Поэтому всё, что написано на многочисленных сайтах про «успехи» того или иного юриста — стопроцентная туфта. А вот плохое, особенно анонимно — это написать несложно. Причём опять же, всё, что написано плохого — тоже туфта: ни один вменяемый адвокат с доверителем не расстанется со скандалом, ну, уже просто в силу собственной профессии. Так кто это пишет под именем «Ивана Петровича» всякую муть? Не соседи ли из какого-нибудь «юридического холдинга»? Нет, интернет, увы, не источник.

И конечно, если адвокат хоть сколько-нибудь публичен, у него есть статьи, видео, аудио — всё это стоит почитать, посмотреть, послушать. И сделать вывод самому: твой это адвокат, или не твой.

Разумеется, мне не встречалось адвокатов-практиков, специалистов в своей отрасли, которые голодали, но выходили в суд бесплатно. Не может быть «хорошего и дешёвого» адвоката хотя бы по той причине, что адвокату самому приходится оплачивать и свой офис, и помощников, и даже воду и электричество. И единственный источник выплат для адвоката — это гонорары клиентов.

Кстати говоря, офис адвоката — это тоже весьма важная вещь. Нет, это не обязательно должен быть особняк со львами и золотыми ручками на дверях (хотя и это говорит о востребованности, как минимум), но то, что вам в этом офисе должно быть уютно, на мой взгляд, обязательно. Вот, к нам приходят люди в самый напряжённый момент своей жизни: семья летит под откос, дети — на разрыв между родителями… В этот момент совершенно недопустимо принимать человека в условиях, когда и расслабиться-то нельзя. Допускаю, что какие-то вещи можно обсуждать и по трое в комнате (а я видел и шесть адвокатов в одной комнате — и все вели приём), но всё же удобство доверителя, его чувство защищённости — важнейшая вещь. Если в офисе адвоката (его доме родном) вам неуютно, тревожно, нет ощущения полной безопасности — не уверен, что вы пришли к своему адвокату.

Ну и, конечно, офис адвоката — место полной и абсолютной конфиденциальности.

Ну что, адвоката выбрали? Теперь садитесь и всё рассказывайте, не опасаясь того, что ваша тайна кому-то станет известна. Адвокат умрёт (лет через…) вместе с ней, не переживайте. Рассказывайте-рассказывайте, потому, что говорить неправду своему адвокату (как и утаивать от него что-то) — это как у доктора промолчать про боли в боку или отказаться сдавать анализы. Не бойтесь, вы в надёжных руках.

Молодой адвокат

Поделиться:

Молодой адвокат подрабатывал прокурором одного из северных муниципалитетов. В Израиле бывают иногда такие прокуроры – их не назначает полиция или прокуратура, по согласованию с юридическим советником правительства их назначает муниципальный совет.

По сути это были не настоящие уголовные дела, а дела, связанные с охраной окружающей среды – много времени они от адвоката не требовали, а нарушителям грозили штрафы от тысячи до нескольких тысяч шекелей или несколько дней тюрьмы в случае неуплаты. Нарушители всегда платили штраф, и до тюрьмы никогда не доходило.

Все слушания – обычно от четырёх до десяти – назначались на один день. Адвокату платили за каждый поданный обвинительный акт, а потом дополнительно за каждый судебный день, независимо от количества дел. Платили немного – штрафы, оплачиваемые нарушителями, пополняли муниципальную казну, и муниципальный совет рассматривал их как пункт дохода, а адвокатский гонорар как расход. Впрочем, молодому адвокату хватало и этих денег.

Иногда после нескольких слушаний судья назначала перерыв. В один из таких дней в перерыве между заседаниями молодой адвокат скучал, читая газету за столиком в столовой. На этот день оставалось ещё одно слушание – против хозяина птицефермы, сбросившего отходы в ущелье неподалёку от неё, и адвокат злился на судью, которая могла бы уделить этому последнему делу от силы пятнадцать минут, но ей приспичило назначить перерыв.

Худой старик в клетчатом, очень потёртом пиджаке присел за столик рядом и, прищурив глаза, долго смотрел на папку зелёного цвета с надписью: «Муниципалитет М. против Бен Йосефа», которую адвокат положил перед собой.

– Бен Йосеф – это я. Ицхак, – пожилой человек протянул вперёд большую мозолистую руку, а адвокат, немного колеблясь, протянул ему свою, узкую и в чернилах. Рука старика была сухой и тёплой, а рукопожатие крепким.

– Можно мне присесть?

Адвокату было некомфортно общаться с обвиняемым перед заседанием суда, где предстояло выступить обвинителем, требуя штрафа и отстаивая правоту муниципалитета против нарушителя закона, злостно попирающего чистоту окружающей среды. Тем не менее, он не решился отказать старику и указал ему на стул напротив.

Пожилой человек вежливо попросил объяснить, в чём его обвиняют. Адвокат показал фотографии грузовика рядом с грудой отходов у ущелья. По номеру грузовика муниципальный инспектор определил, что машина принадлежит хозяину птицефермы по фамилии Бен Йосеф.

– Да, это моя машина. Что мне грозит?

– Если вы признаетесь, и у вас нет смягчающих обстоятельств, суд присудит штраф от двух до трёх тысяч шекелей.

– А если есть смягчающие обстоятельства?

– Смотря какие обстоятельства, но не меньше трёхсот шекелей точно.

– Хорошо. Спасибо. Не буду вам больше мешать.

Старик пересел за столик рядом. Адвокат уже прочитал всю газету, до возвращения в зал суда ещё оставалось двадцать минут, а старик почему-то был ему симпатичен.

– Скажите, какие именно у вас смягчающие обстоятельства?

Машина действительно принадлежала старику – грузовик и птицеферма действительно раньше были записаны на него, хотя управлял ими его старший сын, а сам он давно отошёл от дел. Старший сын старика заложил имущество семьи, а после нажил карточные долги таким людям, с которыми лучше не связываться. Опасаясь за жизнь, несколько месяцев спустя он сбежал из страны, но те люди отыскали его и за границей. Сына нашли мёртвым. Грузовик, птицеферма и другое имущество семьи пошли с молотка для выплат кредиторам.

– Его убили пять месяцев назад. Если не верите…– пожилой человек достал из внутреннего кармана пиджака сложенную газету и начал разворачивать. Из газеты рассыпались на стол какие-то документы и фотографии, и адвокат помог старику их собрать.

– Я верю. Давайте я попробую убедить судью, чтобы дала минимальный штраф.

– Благодарю. С вашего позволения я через несколько минут вернусь, – старик встал из-за стола, оставив газету, с завёрнутыми в неё фотографиями.

В кошельке молодого адвоката было четыреста двадцать шекелей. Он вынул две двухсотенные купюры, развернул газету, которую оставил на столе старик, и положил деньги между фотографиями. Потом, уже в суде, адвокат объявил, что муниципалитет отзывает обвинения, и на вопрос судьи, а есть ли у него такие полномочия, ответил положительно, понимая, что полномочий таких у него совсем нет.

После суда молодой адвокат больше ни разу не встречал старика. Он ещё несколько лет проработал прокурором муниципалитета, пока не вступило в силу правило, ограничивающее срок работы муниципальных прокуроров семью годами. Ещё какое-то время после того суда адвокат переживал, что старик не нашёл те четыреста шекелей, спрятанные среди фотографий, но успокаивал себя мыслью, что ему самому было важнее дать эти деньги старику, чем старику их получить.

Несколько месяцев спустя, в канун еврейского нового года незнакомая девушка принесла в контору адвоката несколько банок с мёдом. Не представившись, она просто оставила их у секретарши, и в течение многих лет после этого, отказываясь говорить от кого, прямо перед праздником Рош А-Шана та же самая девушка приносила новые банки с мёдом.

Однажды на одной из упаковок секретарша адвоката всё-таки нашла обрывок наклейки с надписью: «Хутор Бен Йосеф». Наверное, за все годы, что прошли с тех пор, банок с мёдом в офисе появилось столько, что их стоимость намного превысила сумму в четыреста шекелей. Несколько лет назад банки перестали приносить, а адвокат прочитал где-то в Интернете, что Ицхак Бен Йосеф умер, оставив после себя двух дочерей, семерых внуков и трёх правнуков.

Библиотека адвоката Жарова

То, что юрист по семейному и детскому (ювенальному) праву собирал много лет

А простых решений нет. Снова про «психологическое обследование»

Вчера участвовал в заседании «рабочей группы» по доработке пресловутого законопроекта (спасибо, что остановились и начали дорабатывать).

Конечно, основные баталии — вокруг «психологического обследования». На нём жёстко настаивает и Следственный комитет, и вообще многие и многие. Против, наверное, только я. И, признаться, уже устал объяснять, почему.

Дело в том, что с точки зрения обывателя есть так называемые «простые решения» почти по всем вопросам. Ну, скажем, пробки. Что скажет обыватель? Надо, скажет, строить дороги. Решение, с точки зрения обывателя, простое и очевидное. Но, на самом деле, по науке всё строго наоборот: надо не поощрять пользование автомобилем, а развивать общественный транспорт. Что «с ходу» не очевидно.

Так и тут. Юристу понятно, что каждый гражданин, кондиции которого попадают в перечень (недлинный) ограничений — должен иметь право получить письменное подтверждение, что он «годен» быть усыновителем или опекуном. Именно так: соответствуешь некоторому формальному (!) набору требований — можешь быть, в принципе, опекуном. Или усыновителем. Или, опять же в принципе, приемным родителем.

Нам же предлагают добавить к формальном требованиям (жильё, доход, отсутствие определённых диагнозов) заключение по результатам «психологического обследования». Которое, конечно, может быть не только положительным. Да и будучи положительным, может, по мысли авторов, содержать какие-то ограничения вроде «только дети от 5 до 10 лет» и т.п.

Во-первых, никакое ограничение прав граждан (а процедура «психологического обследования» — такое ограничение) не может быть произвольной. Не может быть введена только потому, что «так хочется». Можно обязать водителя пройти медицинский осмотр — но только такой, который действительно оградит остальных участников движения от слепого безрукого без головного мозга (и то, опыт движения по дорогам говорит нам, что они как-то ухитряются пролезть).

Орган опеки и попечительства при устройстве ребёнка должен действовать не в интересах взрослого, который «хочет ребёнка», а в интересах ребёнка. Бесспорно.

Но как мы можем говорить об интересах ребёнка, если ребёнка ещё никакого нет? Если гражданин просто планирует быть опекуном или усыновителем. Как, по каким объективным критериям мы можем сказать, может этот человек быть опекуном «неизвестного ребёнка» или нет?

Пример. Написали гражданину в заключении что-то вроде «может быть опекуном только девочки 9-12 лет», а ему встретился мальчик тринадцати лет от роду. И отношения между ними хорошие, и, в целом, ребёнок весьма тянется к гражданину (или гражданке). Но кто-то из рода провидцев решил — только до 12 и только девочка. Почему? Нипочему. Просто так решил, мнение выразил.

Если нет никаких объективных (а заключение психолога — это субъективная вещь по определению; тем более, быстро утрачивающая свою актуальность — люди меняются, обстановка тоже) требований к личности или условиям жизни потенциального (!) опекуна или усыновителя, то мы сразу же оказываемся в поле «личных мнений» психологов. Вот как тётя Клава думает — так вы и будете усыновлять. И оспорить тут ничего нельзя. Хотя бы потому, что мнение (!) неоспоримо. Ну, верит тётя Клава, что у вас «вакуум в сфере красоты природы и искусства». Или не верит. Что с этим поделать? Как защитить?

Поэтому требования к потенциальному опекуну или усыновителю в принципе не могут быть неформальными. Жильё-доход-справка от врача- отсутствие судимости — есть? Всё, быть опекуном — можешь!

А как же «наилучшие интересы ребёнка»? Так же. Просто они не в этот момент возникают. Я совершенно не против, если какого-то рода психологическое обследование гражданин будет проходить, когда уже будет подобран ребёнок. Вот тут можно говорить о том, как потенциальный усыновитель или опекун общается с ребёнком, готов ли он понимать и принимать его потребности и т.д.

Но, разумеется, для этого психологи должны заранее составить что-то вроде «психологического паспорта» ребёнка, из которого будет понятно, какие именно потребности (кроме очевидных) у этого ребёнка, какие особенности, какие страхи, какие ограничения… Например, оттуда опекун должен узнать, что приходящий к нему ребёнок уже был в семье и там подвергся насилию. Или что воспоминания его детства исключают возможность воспитания мужчиной (мало ли какие эпизоды были в жизни…). Но у нас нет ничего подобного про детей. (Только, пожалуй, Мария Феликсовна Терновская что-то по этому поводу делает — и в этом вопросе я двумя руками «за»).

И поэтому всё, что вы там наисследуете по потенциальному опекуну — как это использовать?

Кто-то (и Следственный комитет, в частности) продолжает пребывать в иллюзии, что психолог «ставит диагнозы», то есть, по их пониманию, есть какие-то «методики», волшебные, не иначе, которые могут выявить потенциальных будущих преступников. Приводят пример: той женщине, которая недавно забила приёмного ребёнка насмерть, написали в заключении, что у неё «повышенная агрессивность». И что? Будем отсекать всех, кто чуть более бодрый, чем тюлень на солнышке? Нет однозначно «хороших» и «плохих» качеств, мотиваций, компетенций — человек посложнее, чем любая его модель, тем более описанная словами на бумаге. Нет прямой зависимости между мотивацией и «успешностью» приёмной семьи. Нет никаких доказательств, что люди более реактивные (читай — агрессивные) станут «более худшими» усыновителями.

Конечно, Следственный комитет можно понять. Сейчас ребёнка передали — и всё, типа, никто не отвечает. Опека «не знала, что он такой», и повесить должностное преступление сейчас на кого-то непросто. Когда такие заключения появятся — круг привлекаемых к ответственности станет ясен. Кто там подписывал психологическое заключение? Пожалуйте к нам, присаживайтесь. Года на три. Хотя побитому ребёнку от этого легче уже не станет. Т.е. результат-то нулевой, но зато есть, кого «привлечь».

В реальности, конечно, вопрос с насилием в семье не является чем-то таким, для чего есть простое решение. Никакое «психологическое обследование» не выявит ничего не очевидного сегодня и так. Если человек вам кажется «странненьким», думаете психолог напишет что-то другое? Нет, тоже самое напишет, только, может быть, более умными словами. Если человек страдает психическим заболеванием — ни один психолог (и даже психолог-медик, клинический психолог) диагноз не поставит, даже если «всем всё понятно». А заставить пройти психиатрическое освидетельствование — невозможно. Справки нет — значит, здоров.

Примерно миллион или два людей в год будут подвергаться такого рода «обследованиям»: бессмысленным, и, конечно, беспощадным. Права этих людей тоже надо защищать. Патетическая «защита интересов ребёнка» не должна быть теоретической: будет конкретный ребёнок — вот и решайте, давать его конкретному человеку или нет.

Что такое тайна усыновления?

Тайна усыновления — многие произносят этот термин, но мало кто задумывается, что такое действительно “тайна усыновления”.

Тайна усыновления — это любые сведения о том, что какой-то ребенок был усыновлен или какие-то родители являются усыновителями. Эту тайну охраняет закон, и она принадлежит самим усыновителям. Они могут ее раскрывать, могут ее не раскрывать. Никакие посторонние люди не могут этого делать без их согласия.

У тайны усыновления есть как минимум 3 аспекта: человеческий, гражданско-правовой и уголовно-правовой.

Человеческий аспект — раскрывать или не раскрывать эту тайну самому ребенку, который оказался у вас в семье, рассказывать ли об этом близким родственникам. На эти вопросы лучше ответят психологи. В вашей школе приемных родителей такие наверняка есть, обязательно одной из тем будет тайна усыновления. Все вопросы адресуйте туда.

Что касается меня лично, я считаю, что тайну усыновления хранить, конечно же, нельзя, если речь идет о приемном ребенке, которого вы взяли в семью. Ребенок имеет право знать откуда он появился. Но это лирика. Это человеческие отношения.

Нас больше интересуют гражданско-правовые и уголовно-правовые аспекты тайны усыновления.

Итак, гражданско-правовые аспекты. Когда вы будете решать вопрос об усыновлении в районном суде, заседание будет закрытым. На листочке, который будет висеть рядом с залом судебного заседания, ничто не будет выдавать, что слушается дело об усыновлении. И в документах, которые вы получите, прежде всего, в свидетельстве о рождении, не будет ни в каком месте написано, что вы являетесь усыновителем. Вы будете записаны как обычные, совершенно ординарные родители. Орган опеки, конечно же, будет знать о том, что вы являетесь усыновителями, но даже в тот момент, когда он будет проводить неизбежные установленные законом проверки того, хорошо ли живется у вас усыновленному ребенку, он должен обеспечивать тайну усыновления. А именно: не раскрывать никому, включая самого усыновленного ребенка факт того, что он является усыновленным.

Уголовно-правовой аспект этого вопроса. Существует 155 ст. УК РФ, которая говорит, что разглашение тайны усыновления, произведенное лицом, обязанным хранить эту тайну как служебную, либо иным лицом, из корыстных или иных низменных побуждений, наказывается в уголовном порядке . Наказание не очень большое, но тем не менее оно существует, и, разумеется, сотрудник органа опеки, разгласивший тайну усыновления, вряд ли найдет работу в соответствующих органах в дальнейшем, если он будет подвергнут такому уголовному преследованию.

О чем идет речь?

Люди, обязанные хранить служебную тайну, например, сотрудники органов опеки, сотрудники образовательного учреждения, которому стало известно о том, что ребенок усыновленный, сотрудники медицинской организации, которым стало это известно, работники ЗАГСов и судов — все эти люди обязаны хранить тайну усыновления. Это значит не сообщать во внешний мир, никому из людей, никому из тех, кто также не связан служебной тайной, не сообщать о том, что ребенок был усыновлен или граждане являются усыновителями.

Если это произошло — по ошибке или еще по каким-то причинам — человек подлежит уголовному наказанию. Нужно взять и написать заявление в прокуратуру или в следственный комитет, где требовать привлечь к ответственности этого человека, поскольку распространение информации о том, что ребенок был усыновлен или родители являются усыновителями, само по себе является нарушением закона со стороны лиц, которые обязаны хранить служебную тайну.

Но это не значит, что какой-то другой человек, который осведомлен о том, что ребенок у вас усыновленный, может пойти и просто спокойно рассказывать об этом всем во дворе. Нет. Закон запрещает делиться об этом информацией. Единственное, что наказуемо будет только распространение этой информации какими-то посторонними лицами из корыстных или иных низменных побуждений.

Практически любое распространение сведений о том, что ребенок был усыновлен или родители являются усыновителями, скорее всего происходит не из лучших побуждений. Потому что никому не интересно: ребенок усыновлен или не усыновлен. Никакого хорошего мотива здесь быть не может. Другое дело, что не всегда удается правоохранительным органам установить побуждения, послужившие основой для распространения таких сведений. Поэтому дел о разглашении тайны усыновления в отношении посторонних лиц мало. Но здесь вы можете регулировать сами. С одной стороны, на каждый роток не накинешь платок. С другой стороны, люди которые склонны выносить сплетни в разные стороны, часто юридически безграмотны, и одно напоминание о том, что уголовная ответственность существует, умеряет их пыл.

И в завершение. Всё сказанное относится к тайне усыновления и совершенно не относится к опеке или к приемной семье. Нет никакой тайны опеки или тайны приемной семьи, и сведения, которые имеются у органов опеки, могут быть свободно переданы и в школу, и в детский сад, и в другие организации, куда опека внезапно решит их передать. Здесь, к сожалению, уже никакого ограничения, никакой тайны соблюдаться не будет.

Если говорить о тайне усыновления в целом, далеко не все поддерживают, её дальнейшее существование в Российской Федерации. Но поскольку пока она существует, стоит ей пользоваться. И когда кто-то собирается вас “ославить”, помимо вашего желания рассказать о том, чтобы вы хорошее дело сделали — усыновили ребенка, иногда напоминание, что соответствующее наказание наличествует в уголовном кодексе, позволяет защитить ваши права более эффективно.

Международное похищение детей. Конвенция 1980 года

Конвенция о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей, которая подписана была в Гааге в 1980 году, а вступила в силу для России с 2011 года. В отношениях между Россией и ряда стран вступает в силу до сих пор, очень сложно вступает в силу между странами, т.к. обе страны должны признать присоединение к данной Конвенции.

Большинство европейских стран, за исключением, если я не ошибаюсь, Албании, уже эту конвенцию ратифицировали в отношении России, и ситуация такова, что на сегодняшний день она в полном объеме работает между большинством стран, которые ее подписали, и Россией.

Что можно сказать? Для чего она нужна?

Конвенция появилась как ответ на многочисленные случаи перемещения детей из одной страны в другую. Матери или отцы, устав жить в одной из стран, решившие круто изменить свою жизнь, хватают ребенка и уезжают в другую страну. И дальше, “в домике”, вопросы должна решать юрисдикция другой страны. Такой вот юридический туризм когда-то был очень распространен в Европе и закончился в 80-м году созданием соответствующей Конвенции.

Конвенция очень простая, в ней говорится очень просто: если ребенок был перемещен из страны А в страну Б без согласия обоих родителей либо без решения соответствующего суда, то ребенок подлежит возврата в ту страну, откуда он был вывезен. А дальше уже, уважаемые родители, решайте вопросы в той стране: поедет ребенок куда-то или не поедет, как он будет жить, с кем он будет жить.

Конвенция очень просто сформулирована, в ней мало исключений, и они касаются, конечно, вопиющих случаев, когда нельзя ребенка возвратить. Например, случаев эпидемий, войн или других ситуаций, когда ребенка точно нельзя возвращать в ту страну, в ту юрисдикцию, откуда он был вывезен.

Конвенция применяется в России достаточно активно, накоплен достаточно богатый опыт, например, в нашей фирме по возвращению детей, вывезенных за рубеж. Зарубежные суды возвращают детей в Россию, если это перемещение было незаконным.

Вот в обратном направлении ситуация пока напряженная. И суды неохотно в РФ принимают решения о возврате детей в ту страну, откуда они были вывезены. Но надо сказать, что подобный опыт имели все страны, которые присоединялись к этой Конвенции. И чадолюбивая Италия, и любящая порядок Германия — все начинали с одного и того же: исключений, по которым дети не возвращались, было больше, чем ситуаций, когда дети возвращались.Но постепенно суды приходят к пониманию, что Конвенция является сильным и грамотным инструментом для исключения случаев похищения детей, т.н. трансграничного похищения детей как такового.

Действительно, получается, что можно схватить ребенка, убежать в другую страну и дальше уже считать, что вы справились с основной проблемой. Нет, это не правильно. Ребенок не вещь. Это не стульчик, который можно сложить и перевести в другую страну. Это человек. Его нельзя просто так взять и выдернуть из тех обстоятельств, где он жил, только потому что этого хочет мама или папа, а не оба родителя, взять и переместить в другую страну. Российские суды начинают это постепенно понимать, и процесс возврата детей из РФ незаконно вывезенных на нашу территорию, пошел. И таких дел уже не одно и не два. Конечно, это все непросто, но тем не менее процесс идет. Поэтому на сегодняшний день советовать, например, матерям, которые подвергаются побоям, унижениям или иным сложностям в жизни в другой стране, советовать просто так брать ребенка и уезжать домой в условный Краснодар к маме — мы не можем. Потому что скорее всего будет принято решение о возврате ребенка в ту страну, откуда он был вывезен.

Сегодня к таким перемещениям через границы государств необходимо готовиться, готовиться и юридически, и вести определенные переговоры, готовиться к переезду. Во всяком случае, без адвоката здесь не обойтись в этой ситуации совершенно точно.

Мой вам совет — обращаться к адвокату в первую очередь, еще до того, как вы решили обсудить этот вопрос с отцом или матерью ребенка, перед тем как ребенка перемещать. Позиция, что я сначала схвачу и убегу, потом три месяца отсижусь, а потом чаша, дай Бог, меня минует — не всегда приводит к положительному результату. Детей возвращают, и возвращают согласно Конвенции правильно.

Если вы решили, что вы с отцом ребенка жить не будете и что вам нужно переехать в другую страну, первый ваш визит — к адвокату, причем в той стране, откуда вы собираетесь уезжать. В той стране, куда вы собираетесь уезжать, также было бы неплохо посетить адвоката.

И в заключение. Конвенция о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей в России действует, количество стран-участниц всё увеличивается с каждым годом, практика растет, и можно только приветствовать, что на сегодняшний день Россия становится в ряду тех стран, которые не допускают такого вольного общения с детьми, фактически отсутствия признания субъектности детей. Россия понимает, что дети — это тоже люди, и тоже имеют право жить там, где они живут, и перемещаться по миру только в мирном порядке без каких-либо похищений.

Усыновление и развод

Развод — не самое приятное событие в жизни семьи. А если в семье есть приёмные дети? Каковы правовые последствия развода в замещающей семье?

К сожалению, так случается. Жили-жили люди вместе и в конце концов решили, что жить они вместе больше не могут. Что делать? Разводиться. Ситуация печальная, но, к сожалению, житейская.

В случае, если дети у вас усыновленные, вы ничем не отличаетесь от обычных среднестатистических семей Российской Федерации, которых разводится миллионы, и которые, в том числе, решают вопросы о том, с кем жить детям: с мамой или с папой, кто будет платить алименты — мама или папа и т.д.. Ничего сложного в этом нет, и никакой проблемы, помимо обычных проблем при разводе, здесь вас не ждет.

В ситуации, когда у вас опеки или приёмная семья, к сожалению, определенные действия придется совершить.

Когда вы только устанавливаете опеку, пожалуйста, задумайтесь: в случае развода, не дай бог он случится, с кем останутся жить дети? И сразу оформляйте опеку именно на этого человека. Иногда это может быть мама, иногда это бывает папа. Оформляйте сразу на него, потому что потом переделывать гораздо сложнее. Органы опеки все-таки государственный орган, и входить в положение, в понимание, делать что-нибудь быстро или делать так, как нужно вам — не будут. Поэтому сразу же оформляйте на того члена семьи, с кем скорее всего останутся дети.

Жить в ситуации, когда ребёнок останется с одним из родителей, а юридически опекуном остается второй родитель — нельзя. Это нарушает законодательство и нарушает ваши обязанности как опекуна: вы должны проживать вместе с детьми, которые находятся у вас под опекой. Поэтому без переделок здесь не обойдется.

Подобная ситуация случится у вас и в приёмной семье. Если вы оба приёмных родителя, кому-то из вас скорее всего придется расстаться с этим гордым званием, а дети останутся со вторым. Это, конечно же, вызовет перезаключение договора и необходимость общаться с органом опеки на эту тему. Увы, ничего не поделаешь. Это договор, его надо исполнять. Если меняются существенные условия договора (а ваше состояние в браке это существенное условие), его придется перезаключать. Кроме того, тому родителю, которому неизбежно придется съезжать с того места жительства, где проживала семья, уже невозможно будет оставаться приёмным родителем, поскольку одна из обязанностей приёмного родителя это проживать вместе с ребёнком, который находится у него в приёмной семье. Без органа опеки, к сожалению, никак не обойтись.

С другой стороны, практика показывает, что бояться данных изменений в своей жизни не стоит, органы опеки вполне себе нормально переоформляют и приёмную семью, и опеку. А усыновление их вообще не касается.

Детей никто забирать не будет, ситуация рутинная, хотя и неприятная.

Надо бы аккуратнее в высказываниях. Что имела в виду Кузнецова, говоря про 30% возвратов детей

Вот ссылка на сайт ntv.ru с «новостью» о том, что детей возвращают в детский дом.

Да, бывает и такое. Но одно важное уточнение!

Кузнецова говорила, приводя пример, о 30% возвратов детей из приёмных семей Саратовской области. И даже не о «возврате», а о «расторжении договора» о приёмной семье.

Вероятнее всего, в эти же 30% договоров посчитали случаи, когда договор расторгался в связи с усыновлением ребёнка, передаче его на «простую» опеку, переездом приёмных родителей, и, конечно, возвратом ребёнка в кровную семью. Сколько случаев расторжения договора связано с этими причинами, Кузнецова не уточнила. А их может быть значительное число.

Кроме того, возвраты из приёмных семей, то есть профессиональных семей, дети в которых оказываются зачастую не «по любви» , а «по подбору» органа опеки — явление, увы, прогнозируемо нередкое. Если браки заключать по расчёту сотрудников ЗАГСа, а не по взаимной симпатии — разводы будут зашкаливать, не так ли?

Кузнецова не приводит статистику возвратов с опеки или отмен усыновления в Саратовской области, но мы знаем эту статистику. Есть официальная отчётность РИК-103, по которой за 2017 год в Саратовской области отменено устройство в приёмную семью (не считая случаев переустройства детей, то есть, «чистая отмена», с возвратом детей в детский дом) в отношении 9 детей из 1136, живущих в приемных семьях в Саратовской области. То есть это 0,79% от устроенных в приёмные семьи детей в Саратовской области.

Кто кого дезинформировал (не сказать «соврал»)? Может, конечно, мы ещё не в курсе, и в 2018 году, статистика за который пока не собрана, в Саратовской области произошли какие-то аномалии, и 30% детей вернули из приёмных семей. Ну, триста, примерно, детей — это полное типовое здание детского дома… Такое было бы заметно на уровне области.

Саратовцы, вы что-нибудь про это знаете?

Разумеется, даже если это, внезапно, действительно 30-процентная аномалия в Саратове — разве корректно распространять её на всю Россию? Всегда можно найти один-два примера, страна-то большая, которые заставят шевелиться волосы — но всё-таки на посту омбудсмена стоит быть осторожнее и точнее в словах?

По государственной статистике (а какое имеет основание государственный чиновник Кузнецова в ней сомневаться?) РИК-103 за 2017 год из 112985 усыновленных детей усыновление было отменено в отношении 115 человек (то есть 0,1% от общего числа усыновленных несовершеннолетних детей).

Из находящихся под опекой 433598 детей в детский дом было возвращено 16478 детей, то есть 3,8 % (при этом возвратов с неродственной опеки 5233 из 145759, находящихся под опекой, то есть 3,5%; с родственной опеки 11245 из 287839, то есть 3,9%; родственники возвращают на 11% чаще, чем не-родственники).

Приёмная семья: отмен устройства в приёмную семью с возвратом ребёнка за 2017 год — 2014 детей из 156560, находящихся в приёмных семьях, то есть 1,28%.

Это — статистика. Это — то, что министерства собирают с органов опеки официально. Это — ровно та картина мира, из которой должны исходить власти.

Это НКО, вроде нашей, может сказать, что статистика, мол, не отражает реальность и так далее… Но статистику эту отправляет в Минобр (или сегодня уже в Минпрос) именно те органы опеки, которые, вроде бы, если послушать Кузнецову, расторгают 30% договоров о приёмной семье. Кузнецовой говорят, что 30%, а Васильевой отправляют цифру — 0,79%.

Одно из двух: или Анна Юрьевна действительно «профукала» «саратовскую сиротскую аномалию», и под носом у губернатора вырос целый новый детский дом, или, во что верится проще, просто не понимает то, о чём говорит. Выбирайте, какой вам вариант больше нравится.